литературное творчество
Судьбы Блоков в России
Статьи и художественные произведения по биографиям семьи Блоков
Оленька Блок
"Незнакомка" была прочитана автором несколько раз. Белая ночь над Таврическим садом была торжественной и тихой. Только было слышно, как где-то в глубине тёмной листвы, недалеко, переливался и стрекотал соловей. Лидия Дмитриевна упросила поэта зайти в её комнату, посмотреть несколько мест в рукописи "Трагического зверинца". Над столом Блок заметил фотографию. -А кто это рядом с Вами, Лидия Дмитриевна? Вот эта девушка в белом? -Это моя сестра, Ольга, - отвечала хозяйка. -Почему же её нет на наших "средах"? - Это невозможно, Александр Александрович. Её давно нет в живых. -Простите, Лидия Дмитриевна,- поспешно сказал Блок, - я не знал о Вашей сестре, тем более о том, что её уже нет... - Она есть, Александр Александрович! Первый год она приходила ко мне почти каждый вечер. Уверяю Вас, это не были мои галлюцинации. Мне так хотелось её видеть, договорить, сказать самое важное...Помолчали. - А что с ней случилось?- тихо спросил Блок. -Дав жизнь своей малышке Олечке, она скончалась в родах в июне 1888 года. Есть еще старшая дочь, Инна, она все время в с папой. А Олечка уже большая девочка, занимается у Бакста рисованием. Давайте её пригласим сюда? Их отец, Фёдор Иванович, - наш сосед по Ямбургскому имению. Он тоже Блок, кстати. -Судьба Ольги достойна стихотворения или трагедии. Жертвенное до смерти материнство... Ведь Вы пишете о трагедиях, напишите о сестре. - Соседа по Ямбургскому имению он как будто не заметил. -Не могу, Александр Александрович. Именно потому, что она сестра моя. Близкий человек. Бывает, мы с братом или мужем иногда приезжаем на её могилку у сельского храма недалеко от Копорья. Александр привозит большую корзину цветов из нашей оранжереи ‒ Оля так любила гулять в ней! Вячеслав ходит по окрестным полям, набирая впечатлений для своих стихов. Заказав годовой помин, я прошу священника Михаила вынести запрестольный крест, пожертвованный Олечкой. Он безропотно выносит мне из алтаря большой серебряный крест для крестных ходов, я прикладываюсь к нему... Потом просто сижу на скамеечке, думаю об Олечке, молюсь, как умею... Там ведь всё Ваши родственники лежат, Александр Александрович. - Вот мои родственники, - произнёс Блок, указывая на гостей ивановской башни, расходившихся под утро, - съезжу как-нибудь. Гости ушли. Лидия Дмитриевна села перед своим столом, долго смотрела на тонкую девушку в белом: "Что же написать в твою память, дорогая моя Олечка?.. Надо будет у дочки твоей взять еще несколько фотографий". Все семейные бумаги, оставшиеся в Велькотском имении, будут сожжены в печках этого имения после революции 1917 года. Дочка Оля выйдет замуж за морского офицера и лётчика Павла, уедет с ним в эмиграцию. Упокоится на Никольском кладбище Лавры сама Лидия Дмитриевна. Только вокруг дома с башней всё будут бродить вечные любители Серебряного века, с томиком или уже с телефоном, полным стихов Блока, и искать, где слышны трели соловья в Таврическом саду.
Фотография имения Велькота в дневнике Ольги Блок
К биографиям Блоков Удосольского погоста.
протоиерей Георгий Пименов
Известная всему художественному Петербургу Башня Вячеслава Иванова на Таврической улице имеет близкое отношение к Удосольскому Михайловскому погосту. Хозяйка знаменитых литературных «сред», супруга поэта В. Иванова, Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал приходилась родной сестрой последней хозяйки Блоковского имения в Удосолово и Велькоте. Ее имя Ольга Дмитриевна Блок, в девичестве Зиновьева, прожила она только 28 лет и скончалась в 1888 году от тяжелых родов, дав жизнь своей дочери Ольге Фёдоровне. Данное сообщение и посвящено этим двум Ольгам, маме и ее близкому родственному кругу, дочери и ее замужеству. В их биографиях вполне отразились судьбы России до и после 1917 года.
Найти портрет или фотографию старшей из сестёр Зиновьевых, Ольги, пока не удалось. Но в рассказах младшей сестры, опубликованных в 1907 году, встречаются упоминания о ней. Место действия рассказов — семейное имение Гревова, в селе Копорье, и описания детства главной героини носят автобиографические черты самой Лидии Дмитриевны.
«Зовёт ужинать дворецкий с крыльца. И слышу по аллее перебойный, звонкий, бойкий стук многих подков, и дрогнуло, и забилось, замирая сладким перебоем, на миг радостное, на миг свободное, одичалое сердце. Прискакала сестра с братьями и соседней молодёжью, соскочила с вспотелой лошади, пышно дышащей, одичалой от прерванного упоения скачкою. — Мама, как мы голодны. — Из бледного, тонкого лица милой сестры горят диким огнём голубые глаза, и ноздри тонко расширяются, вдыхая воздух. Смущённо мама улыбается. Мама любит, когда мы счастливы». (Зиновьева-Аннибал Л.Д. Царевна-кентавр//Трагический зверинец. СПб, ОРЫ,1907, с.152-153)
«Соседней молодёжью» вполне могли быть дворяне ближайших имений, а значит, и Федор Иванович Блок, посватавшийся к красавице Ольге и так ненадолго обретший семейное счастье. О том, что Блоки и Зиновьевы приезжал к друг другу в гости, пишет Л.А. Зиновьев: «Мы в детстве...часто ездили в гости к Блокам. Фёдор Иванович был исключительно милый и добрый человек, ко всем всегда благожелательный...Он часто бывал в доме моих родителей...» (Зиновьев Л.А. В огне трёх революций. М. Русский путь, 2017, с. 28).
Отцом Льва Александровича Зиновьева был Александр Дмитриевич Зиновьев, брат Ольги и Лидии, губернатор Санкт-Петербурга. Матерью — София Александровна, сестра матери Ф. И. Блока, Надежда Александровна, урождённые Веймарн. Поэтому семьи общались тесно и знали происходившее друг у друга и в обществе.
Неудивительно, что сын нарвского городского головы Дмитрия Васильевича Зиновьева стал с 1903 по 1911 году губернатором Санкт-Петербурга, затем членом Государственного Совета. Его портрет в 1904 году написал Илья Ефимович Репин. Из многочисленных детей Александра Дмитриевича более всех известен, своей героической смертью на поле боя Русско-Японской войны 10 мая 1904 года, выпускник Пажеского корпуса, сотник Александр Зиновьев. Памятная доска с его именем установлена в храме Пажеского корпуса; японский офицер, застреливший Зиновьева в бою, найдя на убитом документы, много лет подавал его имя для поминания в русскую церковь в Японии. Затем его прах был перевезён и захоронен в фамильной часовне в Копорье.
Не так много знаков памяти Русско-Японской войне в России. Можно вспомнить памятник миноносцу «Стерегущий» на Каменноостровском проспекте, часовню в память храма «Спас-на-водах» напротив Английской набережной на пирсе Адмиралтейских верфей. Память о русском офицере, павшем в честном бою в Маньчжурии, захороненном в часовне крепости Копорье, имплицитно содержится и в стихотворении Александра Блока «Девушка пела в церковном хоре». Напротив разорённой ныне часовни лежит и надгробный камень с надписью: «Сыну и другу». Возможно, это эпитафия от Александра Дмитриевича к сыну Александру Александровичу. Полуразрушенная ныне часовня в древней Копорской крепости могла бы стать воссозданным памятником погибшем воинам русско-японской войны.
Недолго длилась семейная жизнь Вячеслава Иванова и Лидии Дмитриевны.
В 1907 году она умирает от скарлатины, ее хоронят в Александро-Невской Лавре.
Сюда поэт часто приходит на ее могилу.
И дышит веянье святое
Из глыб могильной глубины.
Так схоронив кольцо литое,
Мы с Матерью обручены.
1909 г.
После 1917 года оба стали эмигрантами: и Вячеслав Иванов, попробовавший вначале быть лояльным новой власти, но уехавший в Италию в 1924 году, и Александр Дмитриевич Зиновьев, дважды арестованный, который затем в 1920 году выехал в Эстонию, затем в Англию.
Александр Дмитриевич скончался в Риме в 1931 году. Они оба почивают на римском кладбище Тестаччо, в одной могиле.
Таким образом, родственными узами усопших связаны эти места захоронений: Удосолово, Копорье, Александро-Невская Лавра, кладбище Тестаччо в Риме.
Глядя на оставшееся единственное благообразное напоминание об усадьбе Гревова — усыпанные листьями аллеи. В рассказах Лидии Дмитриевны можно прочесть о когда-то кипевшей здесь жизни: «Лошади неслись по аллее к дому к подъезду» (с.42).
«Милая, радостная, солнечная весна! Божий дар, мои лесные товарищи! В четыре часа, после обеда на большом полукруглом балконе с деревянными белыми колоннами, подаётся чай, кофе и жёлтые сливки, тминные булочки, мягкий серый хлеб из своей, северной пшеницы, домашние, медовые пряники, шипучки, парниковая земляника и, в подкрепленье ей, смоква и варенье. Вся семья собирается: два брата старших и бывший их воспитатель, (маленький брат ещё с няней в детской), гости- товарищи братьев, сестра и её подруга, мама, моя гувернантка, та самая, которая диктовала мне: «Зимой голодный медведь сосёт лапу»» (Зиновьева-Аннибал, там же, с 11-12). Ни господского дома, ни оранжереи, ни сараев, ни парниковой земляники сейчас нет. Сохраняется только усадебный парк. Таковы некоторые материалы о почивающей на Удосольском погосте Ольге Дмитриевне Блок(Зиновьевой).
Вместе с мужем Федором Ивановичем они родили двух дочерей, Инну и Ольгу. О первой пока известно только, что она была старшей и вышла замуж за «молодого человека, служившего на фабрике ее отца» (Зиновьев, с.28), значит, речь о бумажной фабрике в Неппово. Ольга же имела трагическое начало своей жизни (Ольга Дмитриевна умерла в родах). В 1909 году она выходит замуж за выпускника Морского корпуса мичмана Павла Ковалевского. В 1911 и 1913 году у них рождаются дети, затем мичман Ковалевский становится командиром судна Каспийской флотилии, обеспечивает жизнедеятельность БОШМА — Бакинской офицерской школы морской авиации, сам получает звание морского лётчика, возвращается в Петроград. Затем революция, борьба с красными в Архангельске, эвакуация в Константинополь. Наконец, отправка в Бельгийское Конго. Старший лейтенант Павел Ковалевский с 1925 г. по 1928 г. заведовал технической конторой по постройке железных дорог от Верхней Касаи до провинции Катанга. Работа в Конго казалось выходом для бесприютной жизни русского эмигранта.
«Сразу после Первой мировой войны правительство Бельгии обратилось к разным странам с предложением по найму морских офицеров. На долю русских первоначально было выделено девять вакансий. Морские офицеры нанимались сроком на 10 лет, из которых первые два считались испытательными. Первоначальный оклад составлял 10 тысяч бельгийских франков в год — весьма значительная сумма для Бельгии, но, по свидетельству очевидца, ее едва хватало на жизнь в колониях. После каждых трех лет службы полагался обязательный полугодовой отпуск, поскольку в условиях экваториального климата и распространения различных экзотических болезней невозможно было иначе сохранить здоровье. Кроме того, по окончании службы правительство Бельгии выплачивало работавшим в колониях повышенную пенсию.» Впрочем, как с иронией заметил трудившийся долгое время в Конго Д.И. Литмир - Электронная Библиотека > Кузнецов Никита Анатольевич > Русский флот на чужбине > Стр.60
https://litmir.club/br/?b=225062&p=60 Дата обращения 19.11.2024
Однако, как пишет сам долго живший в Конго Ососов, «сама повышенная Колониальная пенсия была рассчитана на быструю смертность заслуживших ee в Бельгийском Конго в особенности» Ососов Д.И. Морские офицеры в Бельгийском Конго 1920–1960 // Морские записки. 1965. № 1.С. 118.
К сожалению, кроме указания в описании БОШМА, нет других упоминаний о жене лейтенанта Ковалевского:
«После падения Северного фронта в 1920 году Ковалевский был эвакуирован в Турцию. К лету 1921 года он находился в Константинополе. На 1 января 1922 года являлся членом Союза морских офицеров в Константинополе. Позже Ковалевский отправился с семьей (жена Ольга Федоровна (Блок), дети: 1911 и 1913 г.р.) в эмиграцию в Бельгийское Конго. Для службы в Бельгийском Конго, кроме официальных бумаг, требовалось достаточное знание французского языка, хорошее здоровье, определенный возраст (до 40 лет) и приезд в Брюссель за свой счет. Ковалевский соответствовал всем этим требованиям, т.к. свободно владел английским, французским, немецким языками; в возрасте 36-37 лет был здоров и имел официальный статус эмигранта. В 1925 году Ковалевский прибыл в Бельгийское Конго и был принят на работу заведующим технической конторой на постройке железной дороги Benguela от Верхней Касаи в самой большой провинции Б.Конго - Катанга, где и проработал до конца 1928 года» БОШМА Антология. ourbaku-antology.https://cloud.mail.ru/public/q9nz/sArxxcgJv Дата обращения 19.11.2024
О кончине лейтенанта Павла Ковалевского сообщил Морской журнал русских моряков в Праге.
Вряд ли сохранилась его могила после всех событий в Конго в 20 веке. Даже в более благополучной Южноафриканской республике сохранилось всего два десятка русских надгробий. Исследователь пишет: «Тем не менее, ввиду малочисленности русской общины Южной Африки, на территории этой страны нет не только отдельных русских кладбищ, но и специальных секций на кладбищах. В больших городах ЮАР русские захоронения можно найти, как правило, в греческих секциях. Самые крупные из последних находятся в Йоханнесбурге («Уэст Парк»), Кейптауне («Мэйтланд») и Претории («Ребекка»).»
Б. М. Горелик. Русский некрополь в Южной Африке Генеалогический вестник. Выпуск 19. СПб, 2004, с. 25–33
Устроиться русским изгнанникам в Европе было непросто. Обычно они никогда не достигали потерянного в России социального статуса и уровня обеспеченности. Работа в колониях часто представлялась землёй обетованной. Вот как пишет З.А.Шаховская, сама жившая с мужем в портовом городе Матади на реке Конго, о русских беженцах: «Конго давало им не только возможность избавиться от нищеты, но и уравнивало в правах, в чём им отказывали европейские страны. В Конго национальность не играла никакой роли. Независимое государство в начале своего формирования придерживалось политики открытых дверей. В Конго не было ни французов, ни бельгийцев, ни итальянцев, ни португальцев, ни греков были белые. По рекам водили барки русские офицеры, в джунглях русские строили мосты, прокладывали дороги, проводили изыскания» (Зинаида Шаховская. Таков мой век. М.Русский путь.2008, с.302).
Исследователь русских конголезцев, Владимир Ронин, на обширном материале, говорит о главном стремлении российских беженцев — выжить, найти работу, обеспечить семью: «...отъезд в Тропическую Африку был вызван главным образом стремлением заработать … колониальное жалованье было обычно в 4-5 раз выше, чем в метрополии, и позволяло эмигранту обеспечивать оставшихся в Европе близких и даже кое-что откладывать на потом...» (Ронин В.К. «Русское Конго»: 1870-1970. Книга-мемориал: В 2-х т. Т.1 — М.: Дом Русского Зарубежья имени Александра Солженицына. Русский путь, 2009. с.260).
Однако платой за возможность заработать часто становилась сама жизнь: «В то же время условия жизни в колонии были еще так примитивны, а медицинская помощь так неэффективна, что тогдашнее Конго… многих выходцев из России прямо убивало...уже через 4-5 лет. Способствовали болезням скудное, однообразное питание, тяжёлая, порой непривычная работа, да и тоска одиночества» (Там же, с. 428). Пока нет сведений, один ли поехал на заработки лейтенант Павел Ковалевский, или с женой Ольгой и двумя детьми, которым было уже за двадцать лет. Вполне вероятно, что он оставил их в Бельгии. Известно только, что «В марте 1929 г. в деревне Канзензе, в 200 км. к северу от Ликаси (Катанга), скончался Павел Ковалевский, моряк, которому едва перевалило за сорок» (Там же, с.427).
Возможно, что найдя новые данные об Ольге Федоровне Блок и ее детях, об их отношениях с Павлом Павловичем Ковалевским, семья Блоков откроется новыми гранями, до сих пор неизвестными. Пока же становится ясным, что трагедия русской эмиграции затронула и тех, кто поднимался по ступеням Удосольского храма, молился в нем и жил здесь.
Найти портрет или фотографию старшей из сестёр Зиновьевых, Ольги, пока не удалось. Но в рассказах младшей сестры, опубликованных в 1907 году, встречаются упоминания о ней. Место действия рассказов — семейное имение Гревова, в селе Копорье, и описания детства главной героини носят автобиографические черты самой Лидии Дмитриевны.
«Зовёт ужинать дворецкий с крыльца. И слышу по аллее перебойный, звонкий, бойкий стук многих подков, и дрогнуло, и забилось, замирая сладким перебоем, на миг радостное, на миг свободное, одичалое сердце. Прискакала сестра с братьями и соседней молодёжью, соскочила с вспотелой лошади, пышно дышащей, одичалой от прерванного упоения скачкою. — Мама, как мы голодны. — Из бледного, тонкого лица милой сестры горят диким огнём голубые глаза, и ноздри тонко расширяются, вдыхая воздух. Смущённо мама улыбается. Мама любит, когда мы счастливы». (Зиновьева-Аннибал Л.Д. Царевна-кентавр//Трагический зверинец. СПб, ОРЫ,1907, с.152-153)
«Соседней молодёжью» вполне могли быть дворяне ближайших имений, а значит, и Федор Иванович Блок, посватавшийся к красавице Ольге и так ненадолго обретший семейное счастье. О том, что Блоки и Зиновьевы приезжал к друг другу в гости, пишет Л.А. Зиновьев: «Мы в детстве...часто ездили в гости к Блокам. Фёдор Иванович был исключительно милый и добрый человек, ко всем всегда благожелательный...Он часто бывал в доме моих родителей...» (Зиновьев Л.А. В огне трёх революций. М. Русский путь, 2017, с. 28).
Отцом Льва Александровича Зиновьева был Александр Дмитриевич Зиновьев, брат Ольги и Лидии, губернатор Санкт-Петербурга. Матерью — София Александровна, сестра матери Ф. И. Блока, Надежда Александровна, урождённые Веймарн. Поэтому семьи общались тесно и знали происходившее друг у друга и в обществе.
Неудивительно, что сын нарвского городского головы Дмитрия Васильевича Зиновьева стал с 1903 по 1911 году губернатором Санкт-Петербурга, затем членом Государственного Совета. Его портрет в 1904 году написал Илья Ефимович Репин. Из многочисленных детей Александра Дмитриевича более всех известен, своей героической смертью на поле боя Русско-Японской войны 10 мая 1904 года, выпускник Пажеского корпуса, сотник Александр Зиновьев. Памятная доска с его именем установлена в храме Пажеского корпуса; японский офицер, застреливший Зиновьева в бою, найдя на убитом документы, много лет подавал его имя для поминания в русскую церковь в Японии. Затем его прах был перевезён и захоронен в фамильной часовне в Копорье.
Не так много знаков памяти Русско-Японской войне в России. Можно вспомнить памятник миноносцу «Стерегущий» на Каменноостровском проспекте, часовню в память храма «Спас-на-водах» напротив Английской набережной на пирсе Адмиралтейских верфей. Память о русском офицере, павшем в честном бою в Маньчжурии, захороненном в часовне крепости Копорье, имплицитно содержится и в стихотворении Александра Блока «Девушка пела в церковном хоре». Напротив разорённой ныне часовни лежит и надгробный камень с надписью: «Сыну и другу». Возможно, это эпитафия от Александра Дмитриевича к сыну Александру Александровичу. Полуразрушенная ныне часовня в древней Копорской крепости могла бы стать воссозданным памятником погибшем воинам русско-японской войны.
Недолго длилась семейная жизнь Вячеслава Иванова и Лидии Дмитриевны.
В 1907 году она умирает от скарлатины, ее хоронят в Александро-Невской Лавре.
Сюда поэт часто приходит на ее могилу.
И дышит веянье святое
Из глыб могильной глубины.
Так схоронив кольцо литое,
Мы с Матерью обручены.
1909 г.
После 1917 года оба стали эмигрантами: и Вячеслав Иванов, попробовавший вначале быть лояльным новой власти, но уехавший в Италию в 1924 году, и Александр Дмитриевич Зиновьев, дважды арестованный, который затем в 1920 году выехал в Эстонию, затем в Англию.
Александр Дмитриевич скончался в Риме в 1931 году. Они оба почивают на римском кладбище Тестаччо, в одной могиле.
Таким образом, родственными узами усопших связаны эти места захоронений: Удосолово, Копорье, Александро-Невская Лавра, кладбище Тестаччо в Риме.
Глядя на оставшееся единственное благообразное напоминание об усадьбе Гревова — усыпанные листьями аллеи. В рассказах Лидии Дмитриевны можно прочесть о когда-то кипевшей здесь жизни: «Лошади неслись по аллее к дому к подъезду» (с.42).
«Милая, радостная, солнечная весна! Божий дар, мои лесные товарищи! В четыре часа, после обеда на большом полукруглом балконе с деревянными белыми колоннами, подаётся чай, кофе и жёлтые сливки, тминные булочки, мягкий серый хлеб из своей, северной пшеницы, домашние, медовые пряники, шипучки, парниковая земляника и, в подкрепленье ей, смоква и варенье. Вся семья собирается: два брата старших и бывший их воспитатель, (маленький брат ещё с няней в детской), гости- товарищи братьев, сестра и её подруга, мама, моя гувернантка, та самая, которая диктовала мне: «Зимой голодный медведь сосёт лапу»» (Зиновьева-Аннибал, там же, с 11-12). Ни господского дома, ни оранжереи, ни сараев, ни парниковой земляники сейчас нет. Сохраняется только усадебный парк. Таковы некоторые материалы о почивающей на Удосольском погосте Ольге Дмитриевне Блок(Зиновьевой).
Вместе с мужем Федором Ивановичем они родили двух дочерей, Инну и Ольгу. О первой пока известно только, что она была старшей и вышла замуж за «молодого человека, служившего на фабрике ее отца» (Зиновьев, с.28), значит, речь о бумажной фабрике в Неппово. Ольга же имела трагическое начало своей жизни (Ольга Дмитриевна умерла в родах). В 1909 году она выходит замуж за выпускника Морского корпуса мичмана Павла Ковалевского. В 1911 и 1913 году у них рождаются дети, затем мичман Ковалевский становится командиром судна Каспийской флотилии, обеспечивает жизнедеятельность БОШМА — Бакинской офицерской школы морской авиации, сам получает звание морского лётчика, возвращается в Петроград. Затем революция, борьба с красными в Архангельске, эвакуация в Константинополь. Наконец, отправка в Бельгийское Конго. Старший лейтенант Павел Ковалевский с 1925 г. по 1928 г. заведовал технической конторой по постройке железных дорог от Верхней Касаи до провинции Катанга. Работа в Конго казалось выходом для бесприютной жизни русского эмигранта.
«Сразу после Первой мировой войны правительство Бельгии обратилось к разным странам с предложением по найму морских офицеров. На долю русских первоначально было выделено девять вакансий. Морские офицеры нанимались сроком на 10 лет, из которых первые два считались испытательными. Первоначальный оклад составлял 10 тысяч бельгийских франков в год — весьма значительная сумма для Бельгии, но, по свидетельству очевидца, ее едва хватало на жизнь в колониях. После каждых трех лет службы полагался обязательный полугодовой отпуск, поскольку в условиях экваториального климата и распространения различных экзотических болезней невозможно было иначе сохранить здоровье. Кроме того, по окончании службы правительство Бельгии выплачивало работавшим в колониях повышенную пенсию.» Впрочем, как с иронией заметил трудившийся долгое время в Конго Д.И. Литмир - Электронная Библиотека > Кузнецов Никита Анатольевич > Русский флот на чужбине > Стр.60
https://litmir.club/br/?b=225062&p=60 Дата обращения 19.11.2024
Однако, как пишет сам долго живший в Конго Ососов, «сама повышенная Колониальная пенсия была рассчитана на быструю смертность заслуживших ee в Бельгийском Конго в особенности» Ососов Д.И. Морские офицеры в Бельгийском Конго 1920–1960 // Морские записки. 1965. № 1.С. 118.
К сожалению, кроме указания в описании БОШМА, нет других упоминаний о жене лейтенанта Ковалевского:
«После падения Северного фронта в 1920 году Ковалевский был эвакуирован в Турцию. К лету 1921 года он находился в Константинополе. На 1 января 1922 года являлся членом Союза морских офицеров в Константинополе. Позже Ковалевский отправился с семьей (жена Ольга Федоровна (Блок), дети: 1911 и 1913 г.р.) в эмиграцию в Бельгийское Конго. Для службы в Бельгийском Конго, кроме официальных бумаг, требовалось достаточное знание французского языка, хорошее здоровье, определенный возраст (до 40 лет) и приезд в Брюссель за свой счет. Ковалевский соответствовал всем этим требованиям, т.к. свободно владел английским, французским, немецким языками; в возрасте 36-37 лет был здоров и имел официальный статус эмигранта. В 1925 году Ковалевский прибыл в Бельгийское Конго и был принят на работу заведующим технической конторой на постройке железной дороги Benguela от Верхней Касаи в самой большой провинции Б.Конго - Катанга, где и проработал до конца 1928 года» БОШМА Антология. ourbaku-antology.https://cloud.mail.ru/public/q9nz/sArxxcgJv Дата обращения 19.11.2024
О кончине лейтенанта Павла Ковалевского сообщил Морской журнал русских моряков в Праге.
Вряд ли сохранилась его могила после всех событий в Конго в 20 веке. Даже в более благополучной Южноафриканской республике сохранилось всего два десятка русских надгробий. Исследователь пишет: «Тем не менее, ввиду малочисленности русской общины Южной Африки, на территории этой страны нет не только отдельных русских кладбищ, но и специальных секций на кладбищах. В больших городах ЮАР русские захоронения можно найти, как правило, в греческих секциях. Самые крупные из последних находятся в Йоханнесбурге («Уэст Парк»), Кейптауне («Мэйтланд») и Претории («Ребекка»).»
Б. М. Горелик. Русский некрополь в Южной Африке Генеалогический вестник. Выпуск 19. СПб, 2004, с. 25–33
Устроиться русским изгнанникам в Европе было непросто. Обычно они никогда не достигали потерянного в России социального статуса и уровня обеспеченности. Работа в колониях часто представлялась землёй обетованной. Вот как пишет З.А.Шаховская, сама жившая с мужем в портовом городе Матади на реке Конго, о русских беженцах: «Конго давало им не только возможность избавиться от нищеты, но и уравнивало в правах, в чём им отказывали европейские страны. В Конго национальность не играла никакой роли. Независимое государство в начале своего формирования придерживалось политики открытых дверей. В Конго не было ни французов, ни бельгийцев, ни итальянцев, ни португальцев, ни греков были белые. По рекам водили барки русские офицеры, в джунглях русские строили мосты, прокладывали дороги, проводили изыскания» (Зинаида Шаховская. Таков мой век. М.Русский путь.2008, с.302).
Исследователь русских конголезцев, Владимир Ронин, на обширном материале, говорит о главном стремлении российских беженцев — выжить, найти работу, обеспечить семью: «...отъезд в Тропическую Африку был вызван главным образом стремлением заработать … колониальное жалованье было обычно в 4-5 раз выше, чем в метрополии, и позволяло эмигранту обеспечивать оставшихся в Европе близких и даже кое-что откладывать на потом...» (Ронин В.К. «Русское Конго»: 1870-1970. Книга-мемориал: В 2-х т. Т.1 — М.: Дом Русского Зарубежья имени Александра Солженицына. Русский путь, 2009. с.260).
Однако платой за возможность заработать часто становилась сама жизнь: «В то же время условия жизни в колонии были еще так примитивны, а медицинская помощь так неэффективна, что тогдашнее Конго… многих выходцев из России прямо убивало...уже через 4-5 лет. Способствовали болезням скудное, однообразное питание, тяжёлая, порой непривычная работа, да и тоска одиночества» (Там же, с. 428). Пока нет сведений, один ли поехал на заработки лейтенант Павел Ковалевский, или с женой Ольгой и двумя детьми, которым было уже за двадцать лет. Вполне вероятно, что он оставил их в Бельгии. Известно только, что «В марте 1929 г. в деревне Канзензе, в 200 км. к северу от Ликаси (Катанга), скончался Павел Ковалевский, моряк, которому едва перевалило за сорок» (Там же, с.427).
Возможно, что найдя новые данные об Ольге Федоровне Блок и ее детях, об их отношениях с Павлом Павловичем Ковалевским, семья Блоков откроется новыми гранями, до сих пор неизвестными. Пока же становится ясным, что трагедия русской эмиграции затронула и тех, кто поднимался по ступеням Удосольского храма, молился в нем и жил здесь.
